— Мы презирали материальную культуру, — выкрикивал он, и казалось, что он повторяет беззвучные слова Маркова. — Нас гораздо больше забавляло создавать
мировую литературу, анархические теории, неподражаемо великолепный балет, писать стихи, бросать бомбы. Не умея жить, мы научились забавляться… включив террор в число забав…
Нужно сделать усилие, чтобы ограничить себя в выписках из этой замечательной статьи Успенского, — самого глубокого и самого прекрасного во всей
мировой литературе, что написано о Венере Милосской.
В конце концов под обвинение в романтизме подпадало все, что было значительного, талантливого, оригинального в
мировой литературе и мысли новых веков, особенно XIX века, ненавистного для врагов романтизма.
Неточные совпадения
И мы имеем все основания полагать
мировую миссию России в ее духовной жизни, в ее духовном, а не материальном универсализме, в ее пророческих предчувствиях новой жизни, которыми полна великая русская
литература, русская мысль и народная религиозная жизнь.
Такие великие явления
мировой культуры, как греческая трагедия или культурный ренессанс, как германская культура XIX в. или русская
литература XIX в., совсем не были порождениями изолированного индивидуума и самоуслаждением творцов, они были явлением свободного творческого духа.
Стало наверно известным, что смотр будет производить командир корпуса, взыскательный боевой генерал, известный в
мировой военной
литературе своими записками о войне карлистов и о франко-прусской кампании 1870 года, в которых он участвовал в качестве волонтера.
Начало теургии есть уже конец
литературы, конец всякого дифференцированного искусства, конец культуры, но конец, принимающий
мировой смысл культуры и искусства, конец сверхкультурный.
Эта
литература есть величайший памятник русского духа, и она приобрела
мировое значение.
Когда все это, и
мировое и будничное, представляется уму во всех деталях и разветвлениях и когда, в то же самое время, в ушах звенят клики околоточной
литературы, провозглашающей упразднение девиза, благодаря которому мы имеем крупповские пушки, ружья-шасспо и филипповские калачи, — право, становится жутко.
Великая русская
литература XIX века не была продолжением творческого пути Пушкина, — вся она в муках и страдании, в боли о
мировом спасении, в ней точно совершается искупление какой-то вины.
Но за это, разумеется, нельзя строго судить их: во-первых, после Бирона, после ужасного «слова и дела», та льгота, какая была дана при Екатерине, должна была показаться верхом всякой свободы, во-вторых,
литература наша в то время была еще так нова, так несовершеннолетня, что не могла не увлекаться и не обольщаться, когда ей давали позволение поиграть и порезвиться, и очень легко могла верить в
мировое значение своих забав.